Дилэни: Дальгрен. /—/ I: Призма, Зеркало, Линза (#19198#)


Этот пост – первая глава широко известной в узких кругах книги Сэмюэля Дилэни “Дальгрен” в моем переводе. Роман был опубликован в 1975 и на русский язык, насколько мне известно, ранее не переводился. Подробней о книге можно узнать в википедии. ВНИМАНИЕ! Стиль автора весьма… скажем так – любопытен. Как и язык, впрочем. Не говорите, что я вас не предупредил :-) Осмысленные комментарии и критика приветствуются.

I: Призма, Зеркало, Линза

ранить осенний город.

Крикнул миру, чтоб имя ему дал.

Внутри-тьма ответила ветром.

Все, что вы знаете, я знаю: пошатывающиеся астронавты и банковские клерки, бросающие взгляд на часы перед ланчем; актрисы, хмурящиеся в светлые кольца зеркал, и операторы грузовых лифтов, растирающие зачерпнутую большим пальцем смазку по стальной рукоятке; студенческие бунты; знаю, что темнокожие женщины в винных погребах качали головами на прошлой неделе, потому что за полгода цены выросли совершенно нелепо; каков на вкус кофе, если подержать его во рту, холодный, целую минуту.

Целую минуту он сидел на корточках, и галька вцепилась в его левую ногу (ту, которая босая); он слушал, как звук его дыхания опадает с уступов.

За гобеленом листвы порхал отраженный лунный свет.

Он вытер ладони о джинсы. Там, где он — тихо. Где-то еще — ветер.

Листья мерцали.

Что было ветром, стало движением в подлеске внизу. Рука двинулась к камню за спиной.

Она поднялась, в семи метрах ниже и чуть в сторону, одетая только в тени, которые луна уронила с завитого клёна; двинулась — и тени на ней шевельнулись.

Страх кольнул его с одного бока, там где рубашка (двух средних пуговиц нет) надулась ветром. Мышца между челюстью и шеей судорожно дёрнулась. Черные волосы ласково гладили выступивший на лбу страх.

Она прошептала что-то, что было одним только дыханием, и ветер пришел за словами, и унес их смысл:

— Ааааххххх… — это она.

Он вытолкнул воздух: почти кашель.

— … Ххххххх…. — снова она. И смех; десятками лезвий радостно рычащий под луной. — … ххххххХХхххххххх… — и в этом было больше осмысленного, чем, наверное, даже имя его заключало в себе. Но вот ветер, ветер…

Она сделала шаг.

Движение перекроило тени, обнажив одну из грудей. Ромбик света прикрыл её глаз. Часть ноги и колено осветились отраженным листьями сиянием.

На голени у неё была царапина.

Его волосы, прикрывавшие лоб, сдвинулись вверх. Он смотрел, как она бросилась вперед. Она двигалась в облаке волос, ступая поверх листьев, растопырив пальцы стоящей на камне ноги, замерев на цыпочках, выходя из тёмной тени.

Припавший к скале, он сдвинул руки вверх, на бедра.

Руки у него были мерзкие.

Она миновала еще одно дерево, поближе. Луна усыпала её грудь золотыми монетами. Коричневые ореолы вокруг её сосков были большими, а сами соски — маленькими.

— Ты?.. — спросила она, тихо, стоя в трех футах от него, глядя вниз; и он по-прежнему не мог разглядеть выражение на её лице из-за пятнистого танца листьев; но её скулы были по-восточному высоки. Она и была с востока, понял он, и ждал когда она снова заговорит, чтобы опознать акцент. (Он мог отличить китайский от японского) — Ты пришел! — мелодичный Среднезападный Стандартный. — Я не знала, придёшь ли ты! — тон её голоса (чистый сопрано, шепотом…) сообщил ему, что кое-что из того, что он принял за движение теней, могло быть страхом: — Ты здесь! — она упала на колени в неистовство листвы. Её бедра, твердые спереди, более мягкие (он мог различить) с боков — колонна темноты между ними — находились в каких-то дюймах от его стертых коленей.

Она протянула руку, выставив два пальца, отодвинула клетчатую шерсть и прикоснулась к его груди; прошлась пальцами сверху вниз. Он слышал, как похрустывают волоски.

Смех поднял её лицо к луне. Он нагнулся вперед; аромат лимонов заполнил безветренное пространство между ними. Её круглое лицо было неотразимо, брови — не по-восточному тяжелы. Он решил, что ей за тридцать, но единственными морщинам были несколько маленьких вокруг рта.

Он приблизил свой рот, открытый, к её рту, и поднял руки снизу вверх, обняв ладонями её голову, пока их обоих не накрыли её волосы. Хрящики её ушей горячими дужками лежали в его ладонях. Её колени скользнули на листьях; она моргнула и снова рассмеялась. Её дыхание было подобно полудню и пахло лимонами…

Он поцеловал её; она схватила его за запястья. Соединенное мясо их ртов жило своей жизнью. Форма её грудей, её рука, лежащая частично на его груди и частично — на шерсти, всё это терялось под весом её тела, прижатого к нему.

Их пальцы встретились и сцепились у его ремня; прерывистое дыхание, прорывавшееся сквозь поцелуй (его сердце громогласно запиналось), унеслось прочь; и вот воздух коснулся его бедра.

Они легли.

Кончиками пальцев она грубо сдвинула головку его члена в жесткость своих волос, и мышцы её ног дрожали под ним. Неожиданно для себя он соскользнул в её жар. Когда её движения становились неистовыми, он крепко обнимал её за плечи. Один кулак она прижала к груди как маленький камень. А потом был рёв, рёв: в момент долгого, неожиданного оргазма листья осыпались с его бока.

После, лёжа на боку, они согрели пространство между собой, смешав дыхания. Она прошептала:

— Я думаю, ты красивый.

Он рассмеялся, не раскрывая губ. Приблизившись вплотную, она рассмотрела один его глаз, рассмотрела другой (он моргнул), рассмотрела его подбородок (за сомкнутыми губами он сцепил зубы, пошевелив челюстью), потом — его лоб. (Ему нравился её лимонный запах)

— … красивый! — повторила она.

Он улыбнулся, не уверенный, правда ли это.

Она подняла в теплоту руку с маленькими белыми ноготками, провела пальцем по крылу его носа, зарычала в щеку.

Он потянулся, чтобы взять её за запястье.

Она сказала:

— Но твоя рука?..

Поэтому он взял её за плечо, чтобы придвинуть ближе к себе.

Она вывернулась.

— С тобой что-то не так?..

Он покачал головой, прижимаясь к её волосам, влажным, холодным, лизнул их.

За его спиной ветер гонял прохладу. Ее кожа под линией волос была горячее его языка. Он вернул свои руки в жаркую пещеру между ними.

Она отпрянула.

— Твои руки!..

Вены вились среди волосков, как дождевые черви. Кожа была сухой, как цемент; костяшки пальцев — толстыми из-за грубой, ороговевшей кожи. Тупоконечные большие пальцы лежали между её грудей словно жабы.

Она нахмурилась, поднесла свои руки к его, сравнивая костяшки, замерла.

Под луной, на морском просторе её тела его пальцы выступали шишковатыми полуостровами. Бороздки на выступах — разодранные, обглоданные хитиновые развалины.

— Ты?… — начал было он.

Нет, они не были деформированными. Но они были… уродливы! Она посмотрела на него. Моргнула; её глаза блестели.

— …знаешь мое?… — его голос сорвался. — Ты знаешь, кто я… кто я такой?

Её лицо не было утончённым; но улыбка сожалела, и между бровями и сжатыми губами, — выглядела смущённой.

— У тебя, — сказала громким голосом, официальным тоном (но ветер все-таки вносил какие-то нотки), — есть отец. — Её теплое бедро прижималось к его животу. Воздух, который до сих пор казался ему мягким, превратился в лезвие, пытающееся из любопытства проникнуть в его чресла. — У тебя есть лицедей!.. — Вот его щека прижимается к её рту. Но лицо она отвернула в сторону. — Ты… — она положила свою бледную ладонь сверху на его огромную (Такие большие руки для такого маленького человека, кто-то когда-то беззлобно сказал. Он помнил это), лежащую на её ребрах, — … красивый. Ты пришел откуда-то. Ты куда-то идешь.

Она вздохнула.

— Но… — он сглотнул комок в горле (не был же он настолько мал). — Я потерял… что-то.

— Обстоятельства сделали тебя тем, что ты есть, — продекламировала она. — То, что ты есть, сделает тебя тем, чем ты станешь.

— Я хочу вернуть что-то!

Она потянулась назад, пытаясь придвинуть его поближе к себе. Холодный колодец между его животом и её поясницей разрушился.

— Чего у тебя нет? — она посмотрела на него через плечо: — Сколько тебе лет?

— Двадцать семь.

— У тебя лицо человека намного младше. — Она хихикнула. — Я думала, тебе… шестнадцать! У тебя руки человека гораздо более старого…

— И злого?

— … более жестокого, чем, я думаю, ты есть на самом деле. Где ты родился?

— Север Нью-Йорка. Вряд ли ты знаешь город, долго я там не прожил.

— Наверное, не знаю. Ты далеко забрался.

— Я был в Японии. И в Австралии.

— У тебя есть образование?

Он рассмеялся. Ее плечо качнулось, сдвинутое сотрясениями его груди.

— Один год в Колумбийском. И еще почти год в местном колледже в Делавере. Степени не получил.

— В каком году ты родился?

— Тысяча девятьсот сорок восьмой. Еще я был в Центральной Америке. Мексика. Я только что вернулся из Мексики, и…

— Что хочешь ты изменить в мире? — продолжила она декламировать, глядя в сторону. — Что хочешь ты сохранить? И что это за вещь, которую ты ищешь? От чего ты бежишь?

— Ничего, — сказал он. — И ничего. И ничего. И… ни от чего, насколько мне известно.

— У тебя нет цели?

— Я хочу добраться до Беллоны и… — он усмехнулся. — Цель у меня такая же, как и всех остальных; в реальной жизни, по крайней мере: пережить еще одну секунду, сберечь сознание.

Еще одна секунда прошла.

— Правда? — спросила она, достаточно реальная, чтобы он осознал искусственность того, что сказал (думая: она все более в опасности с каждой утекающей). — Тогда радуйся, что ты не какой-нибудь персонаж, кое-как накарябаный на полях чьего-то потерянного блокнота: ты был бы до смерти скучен. У тебя что, вообще никаких причин нет, чтобы туда идти?

— Добраться до Беллоны и…

Он не продолжил, и она сказала:

— Ты не обязан мне рассказывать. Значит, ты не знаешь, кто ты? Вряд ли этот вопрос настолько сложно выяснить, чтобы тебе пришлось тащиться из самого Нью-Йорка, через Японию, — сюда. А-а… — Она замолчала.

— Что?

— Ничего.

— Что?

— Ну, если ты родился в сорок восьмом, тебе должно быть гораздо больше двадцати семи.

— Что ты имеешь в виду?

Он начал покачивать её руку, медленно.

Она сказала:

— Я родилась в тысяча девятьсот сорок седьмом. И я гораздо старше двадцати восьми. — Она прищурилась, глядя на него. — Но это на самом деле не ва…

Он откатился назад, в яркие листья.

— Ты знаешь кто я? — Цвет ночи застыл между прозрачным и мутным. — Ты пришла сюда, чтобы найти меня. Неужели ты не можешь сказать мне, как меня зовут?

Холод сползал по его боку, там, где она прижималась к нему, медленный как масло.

Он повернул голову.

— Пойдем! — сказала она, садясь, и полотно ее волос изогнулось в его сторону. Пригоршня листьев упала ему на лицо.

Он тоже сел.

Но она уже бежала, ноги мелькали и мелькали на пёстро-лунном фоне.

Ему стало интересно, откуда у нее эта царапина.

Схватив штаны, он натянул их на ногу, и на ногу; схватив рубашку и единственный сандалий, — перекатился на ноги…

Она огибала край скалы.

Он задержался, чтобы застегнуть ширинку и свести вместе крючки на ремне. Ветки и галька впивались в его ступни. Она бежала так быстро!

Он подошел в тот момент, когда она оглянулась назад, положил руку на камень — и отдернул её: поверхность камня была мокрой. Он смотрел на грязь, растертую по желтоватой ляжке.

— Вон там… — он показала внутрь пещеры. — Видишь?

Он потянулся, чтобы прикоснуться к её плечу, но нет.

Он сказала:

— Давай же. Зайди.

Он сбросил сандалий: шелест подлеска. Он сбросил рубашку: она приглушила шелест.

Она смотрела на него в ожидании, отступила в сторону.

Он вошел: мох на его пятке, мокрый каменный пол под сводом стопы. Вторая нога опустилась: мокрый камень.

Воздух трепетал вокруг него. В сгустившейся тьме что-то сухое чиркнуло его по щеке. Он потянулся вверх: мертвая лоза рассыпалась листьями. Она раскачивалась: что-то страшно грохотало далеко вверху. Держа в голове видение смертельной грани, он плавно двинул ногу вперед. Его пальцы нашли: веточку с отставшей корой… комок мокрых листьев… трепет воды… Следующий шаг, и вода облизала всю его ступню. Он шагнул снова:

Один только камень.

Мерцание, слева.

Он шагнул снова, и мерцание стало оранжевым, за краем чего-то; что было стенкой ниши в скале, с тенью от потолка, следующий шаг.

За мёртвой веткой — медное блюдо, широкое как автомобильная шина, с костром, догоревшим почти до углей. Что-то в остатках пламени щелкнуло, выплеснув искры на мокрый камень.

Впереди, там, где мерцание просачивалось в сужающуюся прорезь высоко вверху, нечто ловило отблески и отбрасывало их назад.

Он перебрался через здоровенный валун, замер; эхо от дыхания и горение костра намекало на размеры пещеры. Он измерил расщелину, перескочил на метр и вскарабкался на дальний склон. Почва поддалась под его ногами. Он слышал, как галька, падая, жалуется каменным стенам расщелины и запинается, и шепчет, и — тишина.

Потом: всплеск!

Он повёл плечами; похоже, глубина там была всего лишь ярд или около того.

Взбираться пришлось довольно долго. Один ровный участок, на высоте футов в пятнадцать, задержал его на некоторое время. Он сместился к краю и с трудом поднялся по не столь ровной части пласта. Он нащупал толстый рубец, который, как он осознал, подтягиваясь вверх с его помощью, был корнем. Он задумался, чей это был корень, и достиг уступа.

Что-то издало тихий звук Ииик, в шести дюймах от его носа, и метнулось прочь, потревожив старые листья.

Он сглотнул; покалывания, периодически возникающие у него в плече, стихли. Он подтянулся до конца и встал:

Вещь лежала в трещине, косо уходящей в бездомную тень.

Один конец её замыкался шлейфом из папоротников.

Он потянулся к ней; его тело перекрыло свет от жаровни внизу: мерцание затухло.

Его охватило новое предчувствие, не такое как от неожиданно увиденного ранее, или случайно обнаруженного позади. Он поискал в себе какой-нибудь физический признак, который сделал бы его реальней: учащающееся дыхание, замедляющееся сердцебиение. Но то, что он предчувствовал, было так же иллюзорно, как разобщение души. Он поднял цепь; один её конец выскользнул и, качнувшись, упав на камень. Он повернулся вслед за ним всем телом, ловя оранжевый отблеск.

Призмы.

Некоторые из них, по крайней мере.

Другие были круглыми.

Он обмотал цепь вокруг руки. Некоторые из кругляшей были прозрачными. Там где они приходились на пространство между его пальцами, свет искажался. Он поднял цепь, чтобы взглянуть сквозь одну из линз. Но она была темна. Поворачивая её, он увидел проход, неясный, на расстоянии нескольких дюймов, в круге своего собственного глаза, дрожащего в дрожащем стекле.

Было тихо.

Он натянул цепь на руке. Хаотичная комбинация почти 9 футов длиной. На самом деле, там было три соединенных отрезка. Каждый конец замыкался на себе. Самая большая петля была снабжена небольшим металлическим ярлыком.

Он наклонился к свету.

На медном сантиметре (звенья, соединяющиеся в 7 оптических частиц, были медными) вырезано: produto do Brazil.

Он подумал: Что это, к чертям, за португальский такой?

Он еще секунду сидел, согнувшись, разглядывая поблескивающие очертания.

Он попытался засунуть все это в карман джинсов, но три спутанных ярда осыпались с его ладоней. Стоя, он нашел самую большую петлю и нагнул голову. Концы и края щипали шею. Он свел вместе крошечные кольца под подбородком и пальцами (думая: как чертовы трефы) защелкнул замок.

Он смотрел на цепь в петлях света между ногами. Взял самый короткий конец, болтающийся в районе бедра. Здесь петля была меньше.

Он выждал, выровнял дыхание — и затем обернул отрезок дважды вокруг плеча, дважды вокруг предплечья и застегнул защелку на запястье. Он погладил ладонью звенья и побрякушки, твердые как пластик или металл. Волосы на груди щекотали бороздки между стыком и стыком.

Самый длинный конец он обернул вокруг спины: кругляши поцеловали холодом его лопатки. Затем вокруг груди; снова спина; живот. Держа отрезок в одной руке (он по-прежнему свисал до пола), он расстегнул ремень штанов другой.

Спустив их до коленей, он обмотал остаток отрезка один раз вокруг бедер ; затем вниз по правой ноге: и еще раз; и еще. Последнюю защелку он застегнул на колене. Подтянув штаны, он подошел к краю, застегнул их и повернулся задом, чтобы спуститься вниз.

Он помнил о креплениях. Но, когда он прижимался грудью к скале, они были едва ли контурами и ничуть не врезались.

На этот раз он пошел туда, где расщелина была всего лишь в фут шириной и отступала далеко от края. Зев пещеры был ламбдой лунной дымки, обрамленной кружевом листвы.

Камни лизали ему ступни. Раз его сознание улетело куда-то, и было возвращено холодной водой, в которую он вступил; а теплые звенья были обернуты вокруг тела. Он задержался, ощутив еще больший жар; но цепь почти ничего не весила.

Он вышел наружу, ступив на мох.

Его рубашка висела на кусте, сандалий лежал под ним же, подошвой вверх.

Он сунул руки в шерстяные рукава: на правом запястье блеснул браслет. Застегнул сандалий: земля увлажнила его колено.

Он встал, огляделся, прищурившись, осмотрел затененные участки.

— Эй?.. — он повернулся влево, повернулся вправо, почесал ключицу большим пальцем. — Эй, ты где?.. — Поворачиваясь влево, поворачиваясь вправо, он желал уметь толковать следы и сломанные ветви кустов. Она не стала бы уходить так же, как они пришли…

Он отошел от входа в пещеру и вступил в населенную валунами черноту. Могла она сюда зайти? подумал он, пройдя три шага. Но продолжил идти вперед.

Он узнал дорогу в лунном свете в тот же миг, когда его осандаленная нога плюхнулась в грязь. Босая нога исхитрилась оказаться на гравийной обочине. Пошатываясь, он выбрел на асфальт (обутая нога скользила по обильно увлажненной грязью коже), шумно вдохнул и внимательно огляделся вокруг.

Налево дорога уходила вверх между деревьев. Он посмотрел направо. Путь вниз должен вывести его к городу.

На одной стороне был лес. На другой, как он понял через дюжину неуверенных, подскакивающих шагов, деревья составляли всего только живую изгородь. Они сошли на нет еще через дюжину. Позади трава шептала и шелестела ему.

Она стояла в середине луговины.

Он свел ноги — одна обутая и в грязи, другая босая и пыльная — вместе; внезапно ощутил, как бьется его сердце; услышал как его удивленное дыхание заставило притихнуть траву. Он перебрался через ров на плохо сжатую стерню.

Она тоже высокая, подумал он, приближаясь.

Волосы взлетели с её плеч; трава снова зашептала.

Она и правда была выше него, но не так…

— Эй, я взял!.. — Её руки были сложены на голове. Она стояла на каком-то пнистом пьедестале? — Эй?..

Она повернулась верхней половиной тела:

— Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

Сперва он подумал, что грязь сплошь покрывает ее тело выше бедер.

— Я думал, ты?..

Но цвет был коричневым, как у засохшей крови.

Она смотрела на него сверху вниз, моргая.

Грязь? Кровь? Цвет не подходил ни к тому, ни к другому.

— Уйди прочь!—

Он сделал еще один шаг, приближаясь.

— Что ты делаешь здесь? Уйди прочь!

Пятна у нее под грудями — это короста?

— Смотри, я достал! Теперь ты можешь сказать мне мое…

В поднятых руках она сжимала листья. Её руки подняты так высоко! Листья падали вниз, осыпая её плечи. Её длинные, длинные пальцы ослабли, и хрупкая тьма одолела на одном из флангов. Её бледный живот судорожно сокращался дыханием.

— Нет! — Она уклонилась, когда он попытался дотронуться до неё; и осталась согнутой. Одна рука, разветвленная и ветвящаяся все более, отбрасывала паутину теней — на траву.

— Ты!.. — попытался произнести он; но только дыхание вышло из горла его.

Он посмотрел вверх, между веточками её ушей. Листья осыпались с её бровей. Её рот был толстым, изогнутым кряжем, как если бы молния срезала ветку в фут толщиной. Её глаза — рот его приоткрылся, когда он вытянул шею, чтобы разглядеть лучше — исчезли, сначала один, там вверху, потом другой, совсем в другом месте: покрытые струпьями веки закрылись.

Он попятился сквозь жёсткую траву.

Листок с грохотом упал ему на висок, как обугленный мотылёк.

Грубыми пальцами избивая губы, он запнулся, повернулся, побежал к дороге, бросив еще один взгляд туда, где покоробившийся ствол вздымал к небу пять ветвей, бежал, пока не пришлось замедлиться до шага — задыхаясь — пока снова не смог думать. Потом он бежал еще.

®Энтони Шумов, 2013

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: