Дилэни: Дальгрен. /—/ I: 2 (#29350#)


Не то чтобы у меня не было прошлого. Скорее, — оно все время распадается на яркие и пугающие эфемеры настоящего. В длинном ландшафте, отрезанном дождем, почему-то негде начать. Когда бежишь, хромая, по канавам, проще не думать, о том, что она сотворила (что сотворили с ней, сотворили с ней, сотворили), но попытаться вместо этого восстановить произошедшее с расстояния. Эх, все это было бы намного проще, если бы не было на икре (если рассмотреть вблизи, она была бы цепочкой маленьких ранок, между которым — участки плоти; однажды я нанес себе такую же в саду, по ту сторону розового куста) той царапины.

Асфальт выплеснул его на обочину шоссе. Изломанные края мостовой затмевали ему зрение. Подкравшийся рокот, он услышал только, когда тот уже миновал. Он оглянулся назад: красные глаза грузовика слились в один. Он шел еще час, больше не видел машин.

Сдвоенная фура изрыгнула гудок за двадцать футов до него, сбросила скорость и остановилась, обогнав его еще на двадцать. Он ведь даже не голосовал. Он рванул к открывающейся двери, втащил себя наверх, захлопнул. Водитель — высокий, светловолосый, с угреватым лицом, невыразительной внешности — отпустил сцепление.

Он хотел сказать спасибо, но закашлялся. Может быть, водителю хочется поболтать? Иначе зачем останавливаться ради кого-то, кто просто идет по дороге!

Болтать ему не хотелось. Но ведь надо же что-то сказать:

— Что везете?

— Артишоки.

Приближающиеся огни расплескались по лицу водителя, заполняя щербинки.

И они тряслись дальше по дороге.

Он не мог думать ни о чем кроме: я ведь только что занимался любовью с этой женщиной, вот так, и в голову бы не пришло… Нет, тема с Дафной не пройдет…

Да ведь это же ему, ему хочется поговорить! Водитель без проблем пренебрег бы фатической благодарностью и болтовней. Независимость Запада? Он достаточно поколесил по этой части страны, что бы понять — это всего лишь маниакальный ужас.

Он откинул голову назад. Ему хотелось говорить и нечего было сказать.

Страх прошлого, чье лукавство выстроило на его лице улыбку, с которой губы боролись.

Через двадцать минут он увидел линию шоссейных фонарей и сел прямо, чтобы не пропустить разъезд. Он бросил взгляд на водителя, который как раз смотрел в сторону. Скрипнули тормоза, и автомобиль сбросил скорость серией рывков.

Они остановились. Водитель втянул изрытые оспой щеки, огляделся внимательно, по-прежнему невыразительный.

Он кивнул, вроде как улыбнулся, нащупал дверь, спрыгнул на дорогу; он все еще готовил слова благодарности, когда дверь хлопнула, и грузовик тронулся; ему пришлось отскочить, уклоняясь от угла фургона.

Машина, лязгая, уехала по боковой дороге.

Мы произнесли всего по фразе.

Что за странный обмен ритуалами, обессмысливающий общение. (Это страх?) Какие же чудесные и очаровательные ритуалы мы практикуем теперь? (Он стоял на обочине дороги, смеясь) Какое же усилие необходимо сконцентрировать во рту, чтобы смеяться в этой ветреной, ветреной, ветреной…

Здесь сходились подземный и надземный переходы. Он пошел… гордо? Да, гордо пошел вдоль низкой стены.

По ту сторону воды мерцал город.

Полумилей ниже, при портовом входе в него, языки пламени взмучивали дым к небу и бросали отражения на поверхность реки. Вот, ни одна машина не съехала с моста. Ни одна не въехала на него.

Контрольный пост был темен, также как и целая шеренга подобных ему. Он ступил внутрь: переднее стекло разбито, кресло опрокинуто, ящика в кассовом аппарате нет — треть клавиш на месте; некоторые покорежены. Некоторые стерты. Разбиты жезлом, киянкой, кулаком? Он провел по ним пальцами, слушая как они щелкают, сошел с засыпанного битым стеклом резинового коврика, через порог, на мостовую.

Металлические ступеньки вели наверх, к пешеходной дорожке. Но поскольку движения не было, он пересек две пустые дорожные полосы — металлическая решетка, втопленная в асфальтное покрытие, блестела там, где ее отполировали автомобильные шины, — переступил прерывистую белую линию, обутая нога на одной стороне, босая на другой. Перекладины вертелись рядом с ним, слева и справа. Пылающий город вдали сжался под слабыми, опрокинутыми отражениями собственных огней.

Он уставился в пространство, заполненное ночной водой и ветром, втянул носом воздух зарева. Порыв ветра разделил волоски на задней стороне его шеи; от реки надвигался туман.

— Эй, ты!

Он поднял глаза к неожиданному свету.

— А?.. — у перил пешеходной дорожки еще одна и еще одна рассекли темноту.

— Ты идешь в Беллону?

— Именно так, — прищурившись, он попытался улыбнуться. Одна, и еще одна, огни приблизились на пару шагов, остановились. Он сказал: — А вы… уходите?

— Ага. Там ограничения, если что.

Он кивнул.

— Но я не видел никаких солдат, ни полиции, ничего. Я сюда автостопом добрался.

— И как ехалось?

— За последние двадцать миль я видел всего два грузовика. Второй из них меня подбросил.

— А что насчет исходящих?

Он пожал плечами.

— Но, я думаю, девушкам не должно быть очень уж тяжело. В смысле, если машина будет проезжать, кто-нибудь да подкинет. Куда вы направляетесь?

— Мы вдвоем хотим попасть в Нью-Йорк. Джуди хочет в Сан-Франциско.

— Я хочу просто куда-нибудь, — раздался жалобный голос. — У меня температура! Мне надо лежать в кровати. Я и лежала в кровати последние три дня.

Он сказал:

— Что туда, что туда, — попасть можно.

— С Сан-Франциско ничего не случилось?..

— … или с Нью-Йорком?

— Нет. — Он пытался разглядеть, что там за огнями фонарей. — В газетах уже не пишут даже, что здесь происходит.

— Но боже мой! А что телевидение? Или радио…

— Здесь это ничего не работает, тупица. Так откуда бы им узнать?

— Но… ух ты!..

Он сказал:

— Чем ближе подходишь, тем меньше и меньше встречаешь людей. А те, что встречаются, они… все более странные. Как там внутри?

Одна рассмеялась.

Еще одна сказала:

— Довольно тяжко.

Та, что говорила первой, сказала:

— Но, как ты и говорил, девушкам проще.

Они рассмеялись.

Он тоже рассмеялся.

— Вы можете мне еще что-нибудь рассказать? В смысле, что-нибудь полезное? Я ведь иду туда.

— Ага. Пришли какие-то люди, расстреляли наш дом, в котором мы жили, перевернули все вверх дном, потом выкурили нас оттуда.

— Она сооружала скульптуру, — пояснил жалобный голос; — большую такую скульптуру. Лев. Из металлолома и всякого в таком роде. Получалось очень красиво!.. Но пришлось ее бросить.

— Ух ты, — сказал он. — Так все плохо?

Один короткий, скупой смешок:

— Ага. Мы реально легко отделались.

— Рассказать ему про Калкинса? А про скорпионов?

— Он и сам все это узнает, — еще один смешок. — Что тут скажешь?

— Хочешь взять с собой оружие туда?

Он снова встревожился.

— А оно мне понадобится?

Но они говорили между собой:

— Ты действительно отдашь ему это?

— Ну да, а почему нет? Я больше не хочу эту штуку с собой таскать.

— Ну ладно. Она же твоя.

Метал звякнул по цепи; одна из них спросила:

— Ты откуда?

Лучи фонарей сдвинулись, высветив силуэт группы. Одна стояла у перил, повернувшись в профиль, и света вдруг оказалось достаточно, чтобы понять: она очень молодая, очень черная и очень беременная.

— С юга.

— А говор у тебя совсем не южный, — сказала одна, именно с таким говором.

— Я не то чтобы родился там. Просто только что вернулся из Мексики.

— Ой, круто! — это беременная. — А где ты был? Я знаю Мексику.

Обмен полудюжиной названий городов свелся к разочарованному молчанию.

— Вот твое оружие.

Лучи фонарей проследовали за вспышкой в темноте, за лязгом по решетке ливнестока.

В отраженном от дороги свете (а вовсе не в глазу своем) он разглядел на узком помосте с полдюжины женщин.

— Что… — на дальнем конце моста зарокотал мотор; но взгляд его не обнаружил света фар. Звук умер, свернув в сторону. — … это?

— Как бишь оно называется?

— Орхидея.

— Да, точно, орхидея и есть.

Он подошел, сгорбившись в перекрестье трех лучей.

— Надевается на запястье. Так, чтобы лезвия торчали вперед. Как браслет.

Из регулируемого металлического браслета, семь лезвий, от восьми до двенадцати дюймов, резко изогнутых вперед. Внутри — ремешок, частично кожаный, частично цепочка, для неподвижной фиксации на пальцах. Лезвия заточены по внешнему краю.

Он взял браслет.

— Надень.

— Ты левша или правша?

— Амбидекстр… — что в его случае означало одинаково плохое владение обеими руками. Он повернул “цветок” в руках. — Но пишу я левой. Как правило.

— А-а.

Он надел “цветок” на правое запястье, застегнул.

— Ты должно быть носила его в переполненном автобусе. Так и поранить кого-нибудь можно, — и почувствовал, что шутка не удалась. Он сжал кулак в окружении лезвий, медленно раскрыл его, и потер основание большого пальца спрятанными за изогнутой сталью ороговевшими кончиками указательного и среднего.

— В Беллоне не так уж много автобусов.

Думая: опасные, яркие лепестки обернулись вокруг какого-то узловатого, полусгнившего корня.

— Уродливая штуковина, — сказал он браслету, не им. — Надеюсь, ты мне не понадобишься.

— Я тоже надеюсь, — сказала одна. — Думаю, ты можешь отдать ее еще кому-нибудь, когда будешь уходить.

— Ага. — Он встал. — Конечно.

— Если он будет уходить, — сказала еще одна, издав очередной смешок.

— Нам лучше трогаться.

— Я слышала машину. Нам вероятно так и так придется долго ждать. Так что можно уже и выдвигаться.

Юг:

— Судя по тому, что он рассказал, вряд ли нас станут подвозить.

— Давайте уже пойдем. Эй ты, ну пока что ли!

— Пока. — Лучи их фонарей промелькнули мимо. — И спасибо.

Артишоки? Но он не смог вспомнить, откуда к нему пришло это слово, звенящее так ярко.

Он поднял орхидею в прощальном жесте.

Запертая лезвиями, его грубая рука слабо освещалась сиянием реки, что тянулась между опорами моста. Наблюдая, как они уходят, он испытал смутный трепет желания. Сейчас у них светился только один фонарь. Затем и его свет перекрылся кем-то. Они превратились в шаги по металлическим плитам; отзвуки смеха; шелест…

Он пошел дальше, отставив руку в сторону.

Этим сухим вечером ночь была приправлена воспоминаниями о дожде. Весьма немногие подозревают о существовании этого города. Как будто не только в СМИ дело, но сами законы восприятия изменили знание и понимание так, чтобы он оставался в тени. По слухам, здесь почти нет энергии. Не работают ни телевизионные камеры, ни, собственно, вещание: для нации электричества катастрофа подобная этой просто обязана быть темной, а значит и скучной! Это город внутренних разногласий и визуальных искажений.

®Энтони Шумов, 2013

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: